Как много прошлых жизней было у меня. Я обманывался, верил, и снова обманывался. Влюблялся, расстраивался, бесился, копил эмоции. От меня уходили, хлопали дверью. Кричали. Бросали в меня перчатки. Я позволял себя унижать. Я оправдывался или убегал. Уходил и прятался от всего мира. Ждал, что меня кто-нибудь найдет, вернее отыщет, приласкает, попробует понять. Мне было себя жалко. Я был уверен, что рожден проигрывать. Руки опускались чаще, чем делали что-либо еще. Спина сутулилась, глаза уходили в пол, искали там точку и застывали в безумном упорном взгляде, в котором не было ничего, кроме ощущения никчемности и жалости к себе.

Затем, я вырос, хотя период с тринадцати до восемнадцати прошел более чем унизительно, оставив несколько рубцов и пару болевых точек. Солнце вокруг стало больше. Глаза стали смотреть по-новому, шире, искать «залоченные» смыслы жизни. Пароли сменялись один за другим. Я не успевал их даже запоминать. Девушки замельтешили, кружась вокруг меня словно в разноцветной карусели. Они сводили меня с ума. Взрывали мне голову. Заставляли дрожать. Я потихоньку зверел. Мои мысли крутились только вокруг их юбок, ног, коленок. Все сказанное ими принималось за чистую монету. Они были жестоки. Постоянно хихикали и шептались.

Потом был институт. У меня появились приличные друзья, как мне казалось, на которых я мог положится в любую минуту. В одну из таких минут, я застал свою девушку с близким другом. Жизнь кончилась. Началась другая. Не сразу, но все же началась. Каждое утро меня будил будильник. Я плелся в институт, прогуливал, курил, всячески морально разлагался. Кое-как пробуждала во мне человека только музыка, и то, я долго не мог определится, что мне нравится. Слушал подряд всякую херню, пока не попал на концерт какого-то второсортного заезжего джаз-бэнда из Чикаго, как любят добавлять американцы – штат Иллинойс.

Играли они как-то отстраненно, видимо понимая, что никому из зала на фиг не нужна ни их музыка, ни их черные толстогубые морды.

Я даже уже и не помню, как я там оказался, последнее, что отпечаталось в мозгу из того вечера, как я в обнимку с саксофонистом выходил из клуба. Нет, я не гей. Но в этот вечер этот парень, который ни слова не знал по-русски, показался мне честнее и искреннее, чем я когда-либо кого-то знал.

Утром я проснулся от тягучих звуков саксофона. Я не разбирался в музыке, но то, что он играл, сидя на моем двухметровом балконе, который утопал в беспросветном московском утреннем смоге, было прекрасно. Он играл с закрытыми глазами, и это была совсем другая музыка, вовсе не та, что они цедили из себя в клубе. Это было медленно, неспешно и на грани понимания. Звуки были разорваны и связанны одновременно. Казалось, что они, издаются самим парнем, а никак не саксофоном. Я парализовался от непривычного понимания, которое вдруг пришло ко мне в день моего девятнадцатилетия. Оказывается, вот что я люблю. И это называется джаз.

Институт я бросил. Какой-то сомнительный маркетолог… Кому он нужен? Перебрался в Чикаго, да, да, штат Иллинойс. Тут я встретил Ингрид и Сью. Сначала правда была Ингрид – шведка, высокая мускулистая девушка, тренер какой-то фигни. Я не люблю спорт. Я считаю, что спортклубы -это место для безнадежных нарциссов, склонных к мастурбации. Или для девушек с только что вставленными силиконовыми имплантами, которые еще не знают, что с ними делать.

Но Ингрид меня подцепила, и я в сущности и не сопротивлялся, ни этой силе, ни новизне ощущений в сексе. Она была словно инопланетянкой, настроенной на слышимую лишь ей космическую станцию, где ее могли включать и выключать, когда им заблагорассудится.

Сначала я пытался что-то понять, а потом понял, что мои старания тщетны и решил сосредоточиться на музыке. Музыканта из меня не получилось, но я завел очень много полезных знакомств, и скоро стал своим парнем в этом странном мире джаза чикагских парней.

Постепенно, я заинтересовался историей джаза и этого города, как такового, и стал брать уроки у профессора Ву. Он был дряхлым восьмидесятилетним стариком, помешанным на Диззи Гилеспи и Чарли Паркере. Я отмучился у него шесть месяцев, после чего он умер, но оставил мне все свои пластинки, записи и сорок пять тысяч баксов.

Когда его адвокаты сказали мне об этом, мне показалось, что старик жив, и решил так надо мной подшутить, потому что это было его любимое занятие – выставлять меня идиотом. Но его письмо, вернее несколько строк, переключили во мне что-то, и я перелистнул еще одну страницу своей странной жизни.

“Дорогой Влад. Ты, наверное, удивишься, что я все оставил тебе, но поверь, это не случайный выбор чокнутого старика. Ты продлил мне жизнь. Последние полгода я жил тобою, нашими уроками, нашими беседами. Мне даже была не столько важна музыка, сколько я беспокоился придешь ты или нет. Спасибо тебе за это. Надеюсь, я тебя хоть чему-нибудь научил. Мне было интересно с тобой.

Прощай, искренне твой профессор Ву.

P.S. У меня есть племянница, Сью, она тебе позвонит. Подружись с нею, если сможешь.”

Сказать, что я опешил – ничего не сказать. Я держал в своей молодой руке этот листок, и перед глазами у меня мелькала картинка пожилых рук профессора, которые в спешке царапают эти строки в ожидании моего последнего урока.

Сью позвонила не сразу. Через две, а то и три недели. В это время мы с Ингрид перешли на платонические отношения восхищения друг другом без тактильного контакта. Хотя, иногда мне казалось, что она может кончить просто так, сидя рядом со мной где-нибудь в кафе. Мы вообще, были странной парой, от нас почему-то шарахались, настолько мы были непредсказуемо-разные и странные.

Сью было что-то около двадцати-трех, возраст, когда извилины в голове девушек уже носят не чисто декоративный характер. По-крайней мере, у Сью было так. Она была студенткой и изучала историю религий. Индуизм и всякие Вишну, Ганеши, Кришны поначалу сводили меня с ума. Лики этих божков, выглядывавших изо всех углов ее квартиры, смущали меня гораздо больше, чем если бы на нас смотрела толпа китайских туристов с фотоаппаратами. Потом я поймал взгляд Ганеши, он был самым милым из них всех, его слоновья голова успокаивала и отрезвляла. Больше я не нервничал, а Сью мне долго рассказывала удивительные истории, связанные с выбранным мною божком.

Связанно ли это с индуизмом, или со знанием всяких мантр и заклинаний, или владение йогой и чтение Камасутры, но Сью была какой-то тантрической сама. Я долго не верил, что мы вместе, она вводила меня в состояние гипноза, и я после, долго ничего не соображал.

К тридцати двум годам, у меня была маленькая звукозаписывающая студия, ко мне водили молодых талантов, я прослыл человеком, который имеет нюх, и может распознать ценный экземпляр.

С Сью мы действительно подружились, она стала неотъемлемой частью моей, взрослой жизни. Нет, мы с ней больше не спали вместе, но это и не важно, я обрел человека, которого искренне полюбил, полюбил впервые, именно, как человека родного, близкого, родственного.

Каждый год в июне, мы шли на кладбище к профессору Ву, где оставляли на могиле свои письма. Письма человеку, который их никогда не прочитает.

Затем я уехал обратно в Москву. У меня было все. Любимая работа, деньги, много денег, музыка, клуб, интересные встречи, люди, общение, планы. Я проводил отдых где хотел и когда хотел, с кем хотел и как хотел, я летал самолетами чаше, чем ездил за рулем, я все еще любил жизнь и ждал что-то от нее, но в какой-то момент я понял, что я хочу обратно стать маленьким мальчиком, у которого ничего нет, кроме чистого открытого сердца, что хочу влюбиться до умопомрачения, и чтобы девочки глумились надо мной, и чтобы я страдал от неразделенной любви, где-нибудь в темном уголке своей крохотной комнаты, а потом вдруг, испытать первый поцелуй и первые неуклюжие объятья, и услышать свое сердце, как оно бьется о стенки моей худосочной грудной клетки, услышать, что оно живо.

Сейчас мне пятьдесят. Я все еще пишу письма профессору. И знаете, что? Он стал мне отвечать. И я жду, когда дверь откроется, и ко мне войду молодой я, который если и не продлит, то встряхнет мою жизнь, как чей-то пыльный пиджак и скажет: “Эй, парень, все хорошо, все нормально!”, – и искренне похлопает меня по спине…

 

Бэлла Эриван